Музей Шансона
  Главная  » Архив  » Заметки  » Александр Розенбаум: Свой строй, свой лад, свои шестьдесят

Александр Розенбаум: Свой строй, свой лад, свои шестьдесят

Александр Розенбаум

Имя: Александр Яковлевич Розенбаум
Родился: 13 сентября 1951 в Ленинграде
Профессия: певец, композитор, поэт, актер
Избранная дискография: «Мои дворы» (1986), «Казачьи песни» (1988), «Гоп-стоп» (1993) «Июльская жара» (1997), «Одинокий волк» (2001), «Я вижу свет» (2005), «Мечта блатного поэта» (2009)
Награды: Заслуженный артист РФ, Народный артист РФ, Премия ФСБ в номинации «Музыкальное искусство» за цикл военно-патриотических песен Семья: женат на Елена Савшинской (с 1975 года)
Дети и внуки: дочь Анна Савшинская (1976), внуки Дэвид и Александр
Любит: собак, Санкт-Петербург, передачу «Своя игра»
Не любит: хамство, светские тусовки

— Александр Яковлевич, у вас есть песня «Утиная охота», в ней — слова: «Учили меня отец мой да мать... любить — так любить, стрелять — так стрелять». Так чему же вас научил отец?

Александр Розенбаум

— Отец меня научил нести ответственность за то, что делаешь. Меня не учили словами, не говорили: «Бери то и делай так». Показывали личным примером. А поскольку оба моих родителя были врачами, то их пример — это много и тяжело работать. Когда простые доктора, мало получающие, делали все, чтобы дети были сыты, обуты, у них был телевизор и велосипед, то детям становится понятно, что такое жизнь и как ее надо прожить.

— Вы как-то рассказывали, что отец мог и приложить за шалости.

— Вкладывал. А как без этого? Меня не каждый день наказывали, чтобы я это забыл. Помню, как-то елку спалил, зеркало разбил в большом трюмо, задержался, пришел домой в десять часов вечера, дома все сошли с ума, не знали, где я, а учился я тогда в начальной школе — забегался с приятелем, во дворе в Чапаева играл... Лет в четырнадцать отпил у отца коньяка из бутылки. Такие были проказы.

— А от матери что-то переняли?

— Абсолютную заботу о своих мужчинах. Кроме того, что она пахала — она была гинекологом — как и все другие, дома у нее всегда был порядок: приготовлен обед, все чисто и убрано.

— Вы с добром вспоминаете свою двести девятую школу. В ней учились вы, ваша дочь, а внуки успели в ней поучиться?

— В ней все учились, начиная с моих родителей, а вот старший внук Дэвид учится уже в другой школе. Живут они в другом районе, и выбор школ сейчас хороший.

— Вы учились играть на скрипке, на пианино, но все закончилось гитарой и песнями. Отец не возражал против такого музыкального инструмента?

— Он мне его сам купил. Он всегда доверял мне, тем более в том, с какими людьми я общаюсь. В шестнадцать лет он посадил меня и двоих моих приятелей за стол, поставил бутылку водки, положил пачку сигарет и сказал: «Я, конечно, не хочу, чтобы вы всем этим занимались, но лучше вы это будете делать дома, чем где-нибудь в темном углу». Мы всегда были на виду. В нашем дворе собиралась большая компания от пятилетних до двадцатипятилетних. Одни в войнушку играли, другие на гитарах бренчали. Я это делал лучше всех, поэтому меня в двенадцать лет уже звали в компанию постарше.

— Вы — потомственный врач. Неужели в юности не было дерзких мечтаний в космос полететь, новые острова отправиться открывать?

— Были. Но не в космос. В моря тянуло, к природе... Я очень хотел быть зоологом, геологом, географом. Хотел поступать в горный институт. Хотел стать профессиональным охотником. Но тогда о такой профессии и не слышали, хотя на самом деле она имела вполне прозаичное название — егерь, и заканчивать надо было лесотехническую академию. При всех своих мечтаниях я ровным шагом пошел в медицинский, совершенно не задумываясь о том, куда бы я еще мог поступать. Было принято, что в семье медиков дети тоже идут по медицинской части. Это была традиция, которую редко когда нарушают. Да меня особенно и не уговаривали, все случилось само собой.

— Вы были анестезиологом- реаниматологом, работали на скорой помощи. Вы помните свою первую смерть?

— Конечно. Это был очень неприятный момент. Сточки зрения общества это был деградант, алкоголик, но тем не менее, это был человек, умерший у меня на руках после тяжелейшей алкогольной интоксикации. Вряд ли бы он выжил, но вот так получилось... У каждого доктора есть свое кладбище, и у меня тоже. Но к каждой смерти я относился с уважением. Конечно, смерти бывали разные. Одно дело, когда умирает ребенок — тогда я десять дней не мог в себя прийти, болел,— и совсем другое, когда умирает восьмидесятидвухлетний старик от хронической болезни. Или когда умирает двадцатидвухлетняя девушка от крупозной пневмонии. Все это было в моей практике. Я же не только на скорой помощи работал, но еще и в больнице совмещал.

— Как и отец, вкалывали на полторы ставки?

— Всю жизнь я работал сутки через сутки — день работаешь, день отсыпаешься. Это старая шутка. Почему врачи работают на полторы ставки? Потому что на одну жрать нечего, а на две — некогда.

Александр Розенбаум Александр Розенбаум Александр Розенбаум

— Врач призван спасать, а артист?

— Я лицедей, передающий мысли и чувства автора. Мне повезло, что автор и артист одно лицо, то есть я говорю от себя. Я не люблю, когда говорят, что врач лечит тело, а артист — душу. Ничего он не лечит, еще и покалечить может. Поэтому я больше люблю слово «инженерия души». Инженер может быть со знаком плюс или минус — все зависит оттого, какой ты инженер, хороший или плохой, талантливый или нет. Художник выстраивает конструкцию, а не лечит.

— Как считаете, ваш путь был сложный или нет — от домашних концертов через Ленконцерт к стадионам и всеобщей любви?

— Конечно, сложный. Он был радостный. И горестный. Не скажу, что я был страдальцем. Хотя и мне доставалось. Я семь лет проработал без афиши. Но как спортсмен, а я в свое время занимался боксом, после поражения я вставал и шел снова в бой. И в конце концов победил.

— На вашем сайте я прочитала, что поначалу вы носили гитару... в одеяле.

— И такое было. Это сейчас мощные футляры, а тогда ничего не было. Первый футляр мне привез ныне покойный Мишка Сидельников, капитан дальнего плавания. Я уже был серьезным человеком, работал в Ленконцерте, а инструмент носил в мягком чехле. И вот он мне привез такой подарок. А поначалу действительно было одеяло. Не мог же я нести гитару под мышкой в открытую. Заворачивал в детское одеяло и шел.

— В эпоху Ленконцерта у вас была одна гитара. А сейчас? Инструменты не коллекционируете?

— Не коллекционирую, но старые коллекционные гитары у меня есть — старинные цыганские гитары. Мои гитары особенные. Начинал я играть на семиструнной гитаре, потом были шестиструнные, сейчас это двенадцатиструнка. Есть пара шестиструнных, но это для определенной музыки. Сам я две- надцатиструнщик. Один из первых в стране. У меня вообще свой строй на гитаре, я даже буду выпускать самоучитель по этому строю — семиструнный без пятой струны. Его называют «Ореп-6». У него сейчас много поклонников.

— Существует грустная истина, что на Земле все время где-то идет война. Вот и сейчас опять стреляют, опять гибнут люди. Вы же войну знаете не понаслышке — ив Афганистане были, и в Чечне...

— Война никогда не прерывается, с этим ничего не поделаешь, но когда начались события в Афганистане, я твердо знал, что должен быть там. Я на войне беспрерывно с восемьдесят седьмого года, многое повидал.

— Как вы попали в свою первую командировку? Вас отправили в приказном порядке?

— Туда не отправляли, если человек не хотел. Я поехал по собственной воле. Более того, меня не отпускали, потому что это считалась поездка за границу. Кобзон помог, замолвил за меня слово. Я же тогда многим не нравился. Все говорили, что «Бабий Яр» — это сионистская пропаганда, «Казачья песня»— это пропаганда бело- казачества, «Вальс тридцать седьмого года» — это упрек в сталинизме. Я поехал по определенным причинам. Для себя я это называю «хемингуэевский комплекс». Все мальчишки мечтают попасть на войну, видят в этом некую романтику. Мне тоже хотелось себя попробовать, «поиграть в войнуш- ку». Этот комплекс удовлетворяется в течение первых трех дней, когда видишь кишки на проводах и понимаешь, что ничего романтичного в этом нет. Потом я военнообязанный, я офицер запаса и считал, что мой долг — быть там. И наконец, я знал, что мои песни хотят слушать. Это был восемьдесят седьмой год, это было то время, которое Парфенов — не я! — назвал Розенбумом... Как я могу отказать чьему-то сыну в праве общаться со мной и моей песней? Никак. Поэтому я считал своим долгом своему народу идти и петь. Меня не волновал ни Брежнев, ни Громыко, ни правая ли это война или нет... Там воевали советские ребята, я ехал к своим братьям, отцам, сыновьям, сестрам и матерям.

Александр Розенбаум Александр Розенбаум

— Вам не запрещали после поездок петь про Афганистан?

— В восемьдесят седьмом году после первого Афгана я написал песню «Черный тюльпан». И был марафон в Сочи, «Первый канал» его проводил. Я приехал, но был, конечно, больным — после войны все люди ранены душевно, я тоже долго не мог прийти в себя. Меня попросили выступить, и я сказал, что буду петь «Черный тюльпан». Нормально прокатило, только одну фразу попросили заменить: «с водкой в стакане» — шла антиалкогольная кампания. Но я возмутился — тогда я был злой, мог послать любого. Говорю: «Вы представляете, что такое лететь в таком самолете с гробами, где лежат твои друзья? Да там без водки и секунды провести нельзя! Дышать нечем будет. Мы же русские люди!» Я про себя всегда говорю, что я русский националист еврейской национальности. Я зло настаивал, и эта песня пошла в первоначальном виде.

— Гражданский долг и зов чести — это одно. Но к тому времени вы уже были женаты, у вас росла дочка, и вдруг сообщаете им — уезжаю в Афганистан. Неужели жена не бросалась в ноги, не пыталась остановить?

— Конечно, она переживала за меня. Но она и хорошо меня знала, знала, что если я что-то решил, остановить меня нельзя. А ведь оттуда и позвонить нормально невозможно было. Звонили через третьих лиц. Раздавался звонок, спрашивали: «Елена Викторовна? Сейчас с вами будет говорить полковник такой-то». Конечно, у нее все опускалось — кто говорит, зачем, неужели беда? Соединяли с полковником, и уже он сообщал, что с ней буду говорить я. А первый раз мы вообще говорили через посредника — я говорил человеку около аппарата, и уже он передавал мои слова жене. А что делать? Ситуация такая была.

— Елена Викторовна выходила замуж за студента мединститута, а в итоге оказалась женой артиста...

— Ну, так получилось. В конце концов выходила замуж она не за мою профессию, а за меня. А я был вот такой.

Александр Розенбаум Александр Розенбаум

— Она вас поддерживала во всех начинаниях? Или отговаривала от актерского пути?

— Конечно, поддерживала! Потому что уходил из медицинской профессии я не сегодняшним Розенбаумом, а неизвестным певцом к Альберту Асадулину в рок-группу «Пульс». Она в меня верила. У меня часто спрашивают, что бы я делал, если бы... Если бы ничего не получилось, если бы с деньгами стало плохо? Я бы разгружал ночью вагоны. Да и профессия у меня была, я мог вернуться в медицину.

— Вы тридцать пять лет прожили вместе с Еленой Викторовной. Знаете секрет семейного долголетия?

— Это сложный вопрос, я об этом не хочу говорить. Свои сложности, свои проблемы — они и у меня есть, и у моей семьи... Нет рецептов. Распоряжается Господь. Непросто все складывается в жизни, и складывалось, и будет складываться. Но тридцать пять лет вместе мы прожили. Огромный срок. И огромная заслуга в этом моей жены. Я в одной песне написал: «Жизнь со мной прожить, да, не поле перейти». Я артист, меня по восемь месяцев не бывает дома. К тому же, все мы люди. Моя жена ангел во плоти, что все это терпит.

Александр Розенбаум

— Были ли у вас года или даты, которых вы боялись? Тридцать семь лет для творческого человека — серьезный рубеж.

— Двенадцатого октября у меня была клиническая смерть — двенадцатого октября я попал в тяже- лейшую автокатастрофу. Как- то двенадцатого октября, заранее боясь этого дня, а потому сидя в гостинице, рассадил ногу об дверной стопор. Этой даты я, суеверный человек, побаиваюсь. А вот тринадцать — это мое число. Тринадцатого сентября у меня день рождения. Я суеверный в бытовом плане, что меня очень веселит: я непременно плюну через плечо, если встречусь с кошкой, у меня есть свой набор примет и манипуляций перед выходом на сцену... А вот дат я не боюсь, у меня на все это есть медицинские объяснения.Я же реаниматолог, я с этой подругой хорошо знаком. Но двенадцатое октября я всегда жду с тревогой.

— Вы все свои песни одинаково цените?

— Я не забываю ничего, но прекрасно понимаю, что и когда писал. Я сегодня никогда в жизни не зарифмую «кровь — любовь». Если на концерте меня попросят что-нибудь спеть из ранних, так называемых, блатных песен, я спокойно спою... А несовершенство может быть везде. Один человек мне как-то заметил, что в песне «Умница» «цвела сирень и густо пахло мятой». Мол, сирень цветет в мае, а мята в августе. Я действительно ботанику плохо знал, зоологию хорошо, а ботанику — никак. Или вот еще в «Вальсе-бостон» я написал «Там листья падают вниз». «А куда им еще падать?» — спрашивали. Ну, написал я так! Менять не буду. В отместку в песне «Нарисуйте мне дом» я написал, что листья поднимаются в небо, чтобы показать, что листья могут по-разному летать.

— С артистом и тем, чье мнение он передает, мы разобрались. А сами себя вы как определяете — вы бард, исполнитель авторской песни, шансонье?

— Шансонье — этоЖакБрель. Это не про меня. Я композитор (начинает загибать пальцы на руке. — авт.), поэт, певец, актер, музыкант. Пять пальцев. Если это все вот здесь (показывает на получившийся кулак. — авт.), то это будет и здесь (показывает себе на грудь. — авт.). А если чего-то станет не хватать, то — здесь (постукивает себя на шее. — авт.). Я пишу русскую песню в разных жанрах, стилях. Русская песня в стиле рок-н-ролл, русская песня в стиле романса, в стиле джаза — «Вальс-бостон», например... Что такое авторская песня? Сам написал, сам пою? Тогда «Битлз» тоже авторская песня — они все сами писали, сами и пели. Все песни авторские. Другое дело — как она написана, как исполнена. Тут главное, чтобы соединились слова и музыка, чтобы песня получилась. Ведь часто получается, что даже на великие стихи Мандельштама или Пастернака пишется что-то несуразное. Нет отдельно стихов и отдельно музыки. Должна быть музыка стихов и стихи музыки. Тогда получается песня.

— Шестьдесят лет — это...

— ... хотелось бы верить, что это еще не конец.

Александр Розенбаум Александр Розенбаум Александр Розенбаум

Елена Усачева
ТВ Парк, №37 (906) сентябрь 2011


Комментарии

Оставьте ваше мнение

Имя
Email
Введите код 8208

vk rutube youtube

Вадим Козин
Сергей Кама
Сергей Гвоздика
Оксана Орлова
Иван Банников
Лидия Русланова
группа БумеR
Валерий Моржов
группа Кресты России
группа Пятилетка

Ошибка в тексте? Выделите ее мышкой. И нажмите Ctrl+Enter
Использование материалов сайта запрещено. © 2004-2015 Музей Шансона